Таким образом, выражение «материнская функция» вовлекается в процесс, где на первый план выходит первенство деторождения, первенство, скрытое для родителей стремлением к оргазму. Это означает, что в оптимальных условиях первосцена предшествует созданию нового индивида, которого она одновременно исключает. Следующая за этим материнская функция предполагает подлинный разворот инвестиций, сложный разворот, поскольку предшествование первосцены, заключает в себе исключение ребёнка из поля сознания родителей в их стремлении к обновлению. Иными словами, поскольку материнская функция определяется как создание мер, направленных на защиту и развитие нового существа, она уже не обладает той простой добродетельной ясностью, которая содержится в понятии движений жизни, судьба которых — сохранение организма и эволюционных достижений. Возникшая из сексуального удовольствия взрослого, она одновременно является его оборотом/противоположностью. Отсюда становится затруднительным соотнести эту функцию с сексуальным либидо, не уточнив отпечаток внутреннего конфликта, который она содержит.

Как я писал выше, в конечном счёте материнское имаго напоминает требования материнской функции. Эту ошибку необходимо исправить. Пьер Марти, в частности, возложил на материнскую функцию важную задачу в генезе (возникновении) соматических функций индивида. Для этого он использует свои представления об автоматизме и программировании. Схематично говоря, можно утверждать, что материнская функция играет важную роль в выявлении признаков эволюционного перехода от повторяющихся проявлений (автоматизм) к эволюционному программированию. Роль, впрочем, трудная, так как она предполагает адекватную оценку как даров, так и фрустраций. Таким образом, благодаря своей материнской функции мать вписывается в историю соматического созревания, играя тогда (положительную или отрицательную) роль в приобретении соматических функций. Тем самым создаются возможности фиксации и регрессии, проявляющиеся на уровне сомы (см. в этой связи выступление Клода Смаджа в ходе дискуссии, состоявшейся в Женеве о фундаментальном единстве человеческого существа).

В самом деле, настолько ли очевидна эволюционная точка зрения, которая отводит важную роль материнской функции в силу ее чувствительности к эволюционным толчкам? Не игнорирует ли она творческий динамизм тела субъекта, динамизм, который в полной мере, абсолютно незаметно для себя самого, получал опору в теле матери — разумеется, если эта опора не давала сбоя?
Беременность — это процесс, создающий условия для функционирования в иной среде, воздушной жизни, в то же время утрачивающий свою функцию опоры. При рождении эти функции, созданные для другой среды, вероятно, переживаются со значительным коэффициентом недостаточности. Поэтому представление о недифференцированной мозаике может возникнуть лишь после рождения, после изменения травматического характера. Гипотеза заключается в том, что на определенном этапе вынашивания/беременности, когда доминирует создание будущих функций, не существует недифференциации первичной мозаики, а, напротив, существует функционирование с поразительной согласованностью. Именно в этом функционировании Б. Грюнбергер (или в другой транскрипции Б. Грюнберже) усматривает истоки нарциссизма, который в свою очередь сближается с понятием материнской функцией. Последняя (мф) осуществляется в полной мере, без осознания матерью, в повторяющемся режиме, что оправдывает концепцию Пьера Марти об автоматизме, поскольку его функционированием управляет определенная цель — создание будущего субъекта. Этот режим материнской функции может длиться лишь определенное время, и можно смело предполагать, что незадолго до рождения новые потребности оказывают давление, инвестируя движение в сторону воздушной жизни и к отделению от материнского тела, которое становится лишь контейнером, в котором уже можно утонуть.

Тем не менее ребенок еще далеко не завершенное существо; процессы роста и развития столь же требовательны, как и в период внутриутробного развития. Как мы видели, Пьер Марти считает желательным, чтобы мать и ее заместители продолжали играть роль, ускользающую от их сознательного контроля. Не означает ли это, что желательно, чтобы в ходе совместной регрессии мать и ребенок вновь нашли ситуацию, при которой благодаря их совместному действию создаются оптимальные условия развития? Фрейд подчеркивал в этой связи, что внутриутробное пребывание, в котором воссоздается хорошее соматическое функционирование, обнаруживается в состоянии сна. Таким образом, существует тесная корреляция между «материнской функцией» и "сном". Последнее, в принципе, требует для восстановления соматических возможностей дезинвестирования активности в бодрствующем состоянии, дезинвестиции, которые в значительной степени возлагаются на материнскую функцию. Подготовка ребенка к тому, чтобы он больше не выбирал мать в качестве цели своих влечений, подразумевает, что объект инициирует поведение, направленное на восстановление этого времени слияния и общения, благоприятного для развития сомы. Этот выбор в полной мере использует для передачи телесный контакт мать-ребенок и опирается на материнскую нежность, которая в нем проявляется, и сексуальное влечение, заторможенное по цели. Такое материнское поведение часто наблюдается во время борьбы со сном, которая нередко возникает у играющих детей, отказывающихся дезинвестировать сенсомоторную систему, мобилизованную игрой. Когда этот отказ становится хроническим, он подпадает под описание, данное Жераром Швеком под названием «неласковые дети, не любящие тактильность». Это описание предполагало существование ласковых младенцев, которые, находясь в телесном контакте с матерью или ее заменой, позволяют себе дезинвестировать сенсомоторность, чтобы затем высвободить галлюцинаторность. Этот нежный телесный контакт, где доминируют приятные соматические ощущения, представляет собой опыт удовлетворения, моторное торможение которого является эффектом, освобождающим галлюцинаторность от ее привязанности к одному лишь телу субъекта.

В связи с этим галлюцинация, связанная со сном, уже не выглядит как простое смещение первичного действия, но также является результатом дезинвестирования, который ставит ее в антагонистическую позицию по отношению к бодрствующему поведению. Она обретает здесь, помимо определенной свободы, хотя и сохраняющей связь с опытом удовлетворения, еще и дополнительную яркость, как это описал Фрейд, когда его поразило забывание имени Синорелли. Я подчеркиваю «связанную со сном», поскольку в нормальном случае галлюцинация выполняет функцию сохранения преимущества либидинального ухода в состояние сна.
Связь, сохраняющаяся между опытом удовлетворения и галлюцинациями, показывает, что было бы ошибкой рассматривать ее как отражение разрыва между двумя способами инвестирования: уходом в сон и галлюцинаторным, имеющим характер влечения. Галлюцинаторное повторение опыта удовлетворения отражает мутацию энергии Я (приводит к изменению энергии Я) и превращает то, что было лишь следом удовлетворения потребности, в галлюцинацию, обеспечивающую собственную разрядку, становясь тем самым галлюцинаторной реализацией желания. Другими словами, проблема возникает на экономическом уровне: важна способность к переработке, свидетельствующая о богатстве репрезентаций - можно говорить в этом отношении о "толщине предсознательного", которая в конечном итоге отражает непрерывность/континиум между опытом удовлетворения и его галлюцинаторной мутацией. Конфликт, по-видимому, возникающий из этого, придает системе сна- сновидения в некотором роде ценность проявления жизни.
Разумеется, в этом отношении сохраняется след первоначального слияния, происходившего до потери опоры влечения, но само существование конфликта, требующего материала для своего развития, вписывается как аватар/разновидность материнской функции.
Последняя сохраняет свое всемогущество благодаря взаимодействию матери и плода, направленному к общей цели построения будущей сомы ребенка.

Динамика этих слитых воедино активностей, устремленных к одной цели, следует программе, которая остается полностью бессознательной для матери и, можно предположить, для плода, внося почти метафизический вопрос (кто является программистом?), который, впрочем, можно отнести к требованию сохранения вида. Этот вопрос не только философский, он указывает на мать как на носительницу обязательства защищать сохранение вида. Это обязательство реализуется в полной мере, оставаясь в рамках инстинктивного поведения, по определению бессознательно и идеально применяемого исключительного к детям, которые еще растут. Эта столь специфическая власть, заслуживающей названия «женской», вызвала ответную легитимную реакцию со стороны мужского населения, одной из которых, карикатурно изображенной по своей сути, является ордалическая традиция, которая посредством диктуемых ею испытаний ставила под вопрос выживание детей, и одновременно определяла оставшихся в живых детьми тотема. В свою очередь, изображение Девы с младенцем, младенца, не рожденного от первичного удовольствия, обожествляет связь, которая, не заметно на первый взгляд, исключает отцовство, устраняя первосцену. Этот образ находится на противоположном полюсе по отношению к ребенку тотема, который определяется мертвым близнецом и устранением Девы с младенцем.

Эта проблематика вновь проявляется в дискуссии Пьера Марти о материнской функции, когда он сопоставляет исходные материнские действия и обязанности, которые включают в себя действия терапевта. Он систематизирует способы осуществления этого и в конечном итоге приходит к признанию невозможности подобного действия. Тем не менее он настаивает на восприятии признаков сбоя жизнедеятельности. Его наставления приобретают форму сложного кодекса, позволяющего приблизиться к этой материнской функции, наилучшее функционирование которой остаётся инстинктивным и бессознательным. При этом не исключено, что в психосоматике женщины-терапевты и матери обладают чем-то дополнительным, что делает их более эффективными в подобных терапиях. Вероятно, что мужчина-терапевт, сталкиваясь с "оператуарным" пациентом, испытывает ощущение встречи с мёртвым близнецом, жертвой тотема, тогда как женщина-мать будет видеть в нём в какой-то мере младенца Девы.

Если совместное и бессознательное функционирование матери и плода в процессе возведения последнего в ранг человеческого существа в полной мере заслуживает названия материнской функции, то последняя утверждается как модель, если принять ее как «бессознательное» качество. Существование тела в состоянии бодрствования и хорошего здоровья определяется лишь тишиной, скрывающим его функционирование, тишиной, состоящей на самом деле из восприятия множества сообщений. Стоит одному из этих сообщений исчезнуть- и возникает сигнал тревоги. Очевидно, что это бессознательное восприятие соматического функционирования происходит из интериоризации материнской функции. Когда Я становится сознательным наблюдателем одной из своих функций, она воспринимается негативно. То, что ипохондрик постоянно воспринимает свое тело как источник сообщения об опасности, показывает последствия нарушения этой тишины. Понятие «сообщения» заставляет нас задуматься об утверждаемой связи- сообщении об угрозе кастрации со стороны отца, застающего своего сына в момент самоудовлетворения/аутоэротической разрядки. Неизбежно приходится констатировать разрыв материнской функции, направленной на поддержание бессознательного функционирования тела: здесь мать тревожится о том, что ее ребенок использует свое тело для приятной аутоэротической разрядки, тревога, возвращающая ребенка в комплекс кастрации. Сведение к тишине приведет материнскую функцию к тому, чтобы относиться к аутоэротизму так же, как она относилась к соматическому функционированию, то есть сводить его к тишине. Мы знаем, какую роль играет материнская тревога в становлении Сверх-Я, эта тревога навязывает обобщенную инфантильную сексуальную теорию — отсутствие пениса у маленькой девочки как доказательство реальности кастрации.

Таким образом, материнская функция выступает как компонент Сверх-Я, участвующий в открытии латентного периода, который, если он реализован в полной мере, оказывается благоприятным для предподросткового психосоматического развития. Отметим при этом, что сообщение об угрозе кастрации, передаваемое матерью, исполняющей свою материнскую функцию, передается в период бодрствования, когда доминирует «сенсомоторная деятельность». Аутоэротические переживания, как удовлетворяющие, помещаются в латентное состояние, что благоприятствует галлюцинаторности. Последная, являясь частью онирического, будет гарантировать существование сна и вместе с ним восстановление сомы. Другими словами, даже когда материнская функция играет роль в вытеснении в полностью ментализированном режиме, она (м.ф.) остается гарантом построения сомы. Тогда она является гарантом толщины предсознательного. Можно себе представить, каким должно быть идеальное функционирование данной функции: каждый аутоэротический элемент, фиксированный на инфантильном уровне, во время бодрствования помещался бы в латентное состояние и сохранялся бы для галлюцинаторного, должным образом переработанного, чтобы не нарушать сон.

Должен ли я удивляться, что в этой теоретической перспективе материнской функции высокого качества я вновь нахожу ту же формулу, которую когда-то предложил для цензуры любовницы? Тогда «любовница» была существительным, максимально весомым, чтобы постулировать существенное присутствие женского эротизма в развёртывании эдипова конфликта, тогда как материнская функция, по Пьеру Марти, направлена на нарциссическое инвестирование сомы, в особенности благодаря моторному торможению, возникающему из материнской нежности к ребёнку. Нет ничего удивительного в том, что цель матери и любовницы совпадает: после этого тихого инвестирования тела, идущего от сна ребёнка, почему бы не дать шанс жизни следующему? К тому же разве само существование сиблингов, в зависимости от возраста братьев и сестёр, не показывает вариации этого квазисоматического инвестирования, которым является материнская функция?